В одном доме, погруженном в вечернюю тишину, раздался вопрос деда Аркадия, который поверг всех в замешательство:
— Марфа, где серебряная ложка с монограммой? Та, что принадлежала твоей матери?
Словно удар молнии, этот вопрос расколол спокойствие. Бабушка Марфа затаила дыхание, её глаза, когда-то полные тепла, теперь стали холодными и бесстрастными.
— Зачем тебе? — прервала она молчание, но в её голосе чувствовалась острота напряжения.
— Внук Игорь начал коллекцию. Хочу передать ему на память, — ответил Аркадий, надеясь вызвать интерес.
Однако эта попытка обернулась роковой ошибкой. Лицо Марфы побледнело, и ее негодование выплыло на поверхность:
— Моё материнское — в коллекцию? Чтобы пылилась за стеклом? Она предназначена для жизни, для малыша. Не для выставки!
— Но Игорю-то уже двадцать пять, ему не скоро жениться! — удивился дед.
— Она дождется! Она должна дождаться, — с жаром в голосе произнесла бабушка.
Тишина, словно стена, увеличивалась между ними. Аркадий, не понимая причин гнева, отодвинул стул и ушел в кабинет, хлопнув дверью.
Монолог молчания
Утро принесло в дом молчанку. Это было не просто обиженное молчание, а полное, глубокое непонимание. Дед говорил на языке разума, пытаясь передать вещь «в хорошие руки», в то время как бабушка говорила на языке инстинкта — у неё была святая вера в будущее, а ложка символизировала продолжение рода.
Дни тянулись, и отчаяние исчерпало обоих. Аркадий оставлял на столе объявления о ценах старинных столовых приборов, в то время как Марфа обнаружила старую колыбель и начала её очищать, создавая звуки, которые гремели в тишине больше всяких слов.
Открытие старых ран
На пятый день, сдались оба. Аркадий произнес:
— Ладно! Пусть лежит твоя ложка! Где хочешь!
Но его слова разбились о стены молчания; бабушка даже не взглянула в его сторону. Её молчание стало тяжелее любого конфликта. В этот момент Аркадий понял, что проиграл не потому, что заговорил, а потому, что так и не услышал.
Тогда братья по молчанию сдались по-разному. Марфа вышла из дом, держала в руках маленькую шкатулку. В ней лежали две ложки — одна с монограммой Аркадия и другая, с которой пела для их первого ребёнка.
— Я её берегла для нашего первенца. Но... не довелось, — тихо сказала она и их молчание наполнилось обретённой болью вместе с слезами, которые сочетали радость и утрату.
